5 Августа 2019

«Углеродный налог в России: реальность и перспективы»

Отчет об открытой дискуссии Российского партнерства за сохранение климата, которая прошла в Музее современного искусства «Гараж». Внутри – стенограммы выступлений основных спикеров.

Поделиться в социальных сетях

Летняя встреча Российского партнерства за сохранение климата прошла в необычном формате – в Музее современного искусства «Гараж» была организована открытая дискуссия «Углеродный налог в России: реальность и перспективы». Обсудить во многом болезненную тему одной из форм углеродного регулирования в лектории Музея собрались представители Министерства экономического развития России, научного сообщества, а также профессионалы из ведущих промышленных компаний страны. Открытая дискуссия получилась жаркой, поскольку единства по поводу разрабатываемых форм государственного регулирования выбросов парниковых газов нет ни в бизнес-сообществе, ни в среде экономистов и специалистов по климату.

Модератор дискуссии Сергей Честной специально подчеркнул, что углеродный налог – не самоцель, а лишь один из возможных инструментов регулирования выбросов парниковых газов. Такие платежи все чаще вводятся в мире и рано или поздно станут формой торговой защиты, бьющим по странам, которые не регулируют свои выбросы. И к этому нужно быть готовым. Минэкономразвития РФ разработан законопроект о регулировании выбросов ПГ в нашей стране, и он носит очень мягкий характер: заявленная цель государства - снизить выбросы к 2030 году до 70-75% от уровня 1990 года уже выполнена, ведь текущие показатели снижения уже составляют 50%. Таким образом, основной задачей в России становится не допустить роста выбросов свыше нормативов.

Лариса Корепанова, замдиректора Департамента конкуренции, энергоэффективности и экологии Министерства экономического развития России

- Видов углеродного регулирования в мире – несколько, но углеродный налог среди них, на мой взгляд, пока для нашей страны если и не фантастическая, то не скоро реализуемая схема. Если мы будем говорить о более широком понимании цены на углерод, то все мы с вами в том или ином виде эту цену платим, оплачиваем теплопотери, которые происходят при транспортировке тепла в наши квартиры и дома, оплачиваем неэффективное использование электроэнергии на промышленных предприятиях. И многое другое – в той или ной степени весь народ платит углеродную цену за нерачительное хозяйствование.

Что касается планов Министерства экономического развития – мы подготовили закон, с которым многие присутствующие здесь ознакомлены. Если не ознакомлены, большая просьба ознакомиться, потому что я очень часто наблюдаю попытки людей начинать дискуссии на тему углеродного регулирования РФ, не имея никакого представления о том, как выглядит законопроект, который уже полгода, наверное, проходит общественное обсуждение. На сегодняшний день мы получили к документу ряд замечаний – положительных, конструктивных замечаний – и мы его дорабатываем. Но в конечном виде, в котором закон будет внесен, он не претерпит существенных изменений.

Первое, с чего мы хотим начать регулирование в нашей стране – это получить достоверную информацию о том, где мы сейчас находимся, в каком объеме наши предприятия выбрасывают парниковые газы (ПГ). Только получив достоверную информацию об этом хозяйстве, мы сможем этим хозяйством управлять, и регулировать выбросы ПГ.

Следующие меры в законопроекте названы дополнительными мерами регулирования. На основе полученной информации о выбросах ПГ, которую мы будем собирать в течение ряда лет, мы определим целевые показатели выбросов для каждого предприятия, попавшего в эту систему регулирования и относящегося к наиболее энергоемким отраслям, и эти показатели будут прописаны в документе, называемом «Разрешение на выбросы парниковых газов». В случае превышения по итогам отчетного периода объемов, указанных в разрешении, предприятие будет уплачивать сбор за выбросы ПГ.

Главный принцип, которым мы будем руководствоваться в сфере регулирования – это презумпция экологической ответственности предприятия, которое не будет допускать превышения выбросов относительно базовой линии, определенной несколько лет назад (а это, поверьте, очень щадящие цифры). Другой принцип, который мы ввели законодательно, – это принцип экономической обоснованности установления ставки сбора. И третий немаловажный принцип – это приоритет экономического развития РФ. Все эти принципы нисколько не противоречат как внутреннему законодательству, так и международным договоренностям, стороной которых мы являемся – в том числе РКИК ООН, и Парижского соглашения по климату, о котором так все беспокоятся. Один из принципов – ни одна страна не должна действовать в ущерб своим экономическим интересам, чего мы будем стараться придерживаться.

Я бы хотела подчеркнуть, что наш закон – розовый и пушистый, и вообще крайне мягкий и леденцовый. В нем прописана такая схема регулирования, которая просто мазками показывает волю государства к тому, чтобы контролировать эти выбросы и не допустить хотя бы их роста, не говоря уже о снижении. Если мы вспомним нашу национальную цель, то это - 70-75% от уровня 1990 года к 2030 году, с учетом поглощающей способности российских лесов. Сегодня наши выбросы – 50% от уровня 1990 года. То есть мы себе ставим задачу к 2030 году не допустить роста выбросов примерно в объеме 700 млн тонн СО2-эквивалента. Если мы даже выбросим 700 млн тонн, мы не нарушим свои поставленные перед нами цели, поэтому бояться нам особенно нечего.

Единственное, состояние наших лесов, которые стареют и нещадно горят - как бы не случилось, что природные экосистемы станут больше выбрасывать, а не поглощать. Тогда этот люфт в 700 млн тонн нам очень пригодится. Тем не менее законопроект - совершенно белый и пушистый. Никаких жестких мер регулирования не предусматривает. А тот сбор за превышение размеров выбросов представляет собой даже не налог и вообще не определяет стоимость углерода – по сути, это штрафная санкция. Штраф, который выплачивается в случае превышения установленных ранее разрешений.

«Главный принцип, которым мы будем руководствоваться в сфере регулирования – это презумпция экологической ответственности предприятия».

Максим Довгялло, ответственный секретарь Комиссии по горнопромышленному комплексу РСПП

- Российский союз промышленников и предпринимателей никогда не выступал жестким противником схем климатического регулирования. Мы исходили и исходим всегда из одной простой позиции – не навреди. Все прекрасно понимают, что парниковые газы (если мы говорим об основном газе – это СО2) не являются экологическими загрязнителями. Если бы не было естественного выброса СО2, если бы он не присутствовал в нашей атмосфере, мы бы с вами жили в глубоко отрицательной температуре – минус 19 градусов по Цельсию. В этой ситуации, безусловно, нельзя говорить о том, что если мы с вами уничтожим этот газ в атмосфере Земли, нам с вами жить станет лучше. Наверное, как минимум, жить станет холоднее, голоднее, сложнее.

С другой стороны, безусловно, мы прекрасно понимаем, что этот инструмент (также как в свое время фреоны) является очень эффективным инструментом борьбы на рынке. Как с точки зрения ограничения доступа на рынок каких-то компаний, так и с точки зрения продвижения на рынок других компаний. И третье направление, наверное, наиболее важное и наиболее интересное, это механизм использования выбросов СО2 как инструмента стимулирования развития новых секторов экономики, без которого, естественно, невозможен научно-технический прогресс. Очень важно, чтобы эта составляющая, двигающая развитие страны, двигающая развитие технологий вперед, безусловно, получала свой стимул, чтобы те ограничения, которые будут возникать перед нашей страной (хотя бы по формальным признакам) мы могли преодолеть. И чтобы мы сами себе таких проблем не создавали.

Теперь давайте посмотрим на то, что мы с вами сегодня имеем в той структуре экономики, которая нас с вами окружает. По состоянию на сегодняшний день, к сожалению, наша экономика в значительной степени базируется на энергоемких производствах – это металлургия, которая является одним из ключевых элементов наполнения бюджета, это ВПК, это энергетика, это добыча традиционных полезных ископаемых, которые используются в том числе как топливные полезные ископаемые. При этом если мы посмотрим с вами на мировой энергетический баланс, то увидим, что при снижении потребления традиционного топлива на территории Европы, в Азии, в Латинской Америке процессы протекают немножечко другие. И в этой ситуации мы как страна имеем определенное преимущество на этом глобальном рынке по сравнению с другими странами, потому что у нас более дешевая энергетика, чем в традиционных странах, с которыми мы конкурируем. Это значит, что мы можем производить более дешевую продукцию. И это значит, что мы можем выходить на новые рынки в довольно длинной перспективе – в том числе, на топливные рынки, как минимум на рынки Юго-Восточной Азии.

Безусловно, в этой конфигурации идея о введении углеродного налога воспринимается бизнес-сообществом как идея не очень хорошая. Почему? Все прекрасно понимают, что условия введения углеродного налога или платы за углерод, как было сказано представителем Минэкономразвития, в разных странах разные. К сожалению, в нашей стране мы четко понимаем, что введение платы за углерод будет равнозначно механизму углеродного налога. Забрать деньги. И эти деньги дальше будут каким-то образом работать. Предложение, которое изначально продвигалось Минэкономразвития – направить деньги, собираемые в рамках платы за углерод в специализированный фонд, не было поддержано ни Минюстом, ни Минфином РФ. И в принципе, поскольку оно вступает в прямое противоречие с Бюджетным кодексом РФ, очевидно, оно не пройдет. Это значит, что деньги будут поступать в существующую солидарную систему и расходоваться на решение иных бюджетных задач. Это первая вещь, с которой придется столкнуться, если такой налог будет введен – в итоге наши традиционные сектора экономики, которые на сегодня и так являются бюджетообразующими, получат дополнительную надбавку, которая снизит их конкурентоспособность на рынке. Как минимум в части металлургического производства, в части производства машиностроения, в части ВПК.

На стоимость это, безусловно, повлияет, поскольку все это будет транслироваться сразу в цену продукта. Тем более мы понимаем, что 70% выбросов СО2  генерируется нашей энергетикой. Давайте с вами как люди, которые имеют непосредственное отношение к потреблению тепла и электроэнергии, задумаемся – а что произойдет в тот момент, когда будет введена плата за углерод, которая будет просто включена в тариф, потому что по крайней мере в части тепла это регулируемый рынок. Все мы, каждый из нас за электроэнергию, которую мы потребляем для наших кондиционеров летом, за то тепло, которое мы потребляем зимой, за ту горячую воду, которую мы с вами будем производить будь то бойлерами, будь то будем получать ее по централизованным системам водоснабжения, - все мы с вами заплатим дополнительные деньги.

Мне могут возразить коллеги, которые в том числе находятся в этом зале, что решить проблему можно через развитие возобновляемой энергетики. Но здесь есть тоже две больших проблемы. Проблема №1. Коэффициент использования установленной мощности ВИЭ в самых лучших вариантах не превышает 40%. При это средний КИУМ, которым приходится оперировать, если мы говорим с вами о, например, морских объектах, предположим, о ветрогенерации – это 18-20%. Причем если идет шторм, то все эти объекты останавливаются. Значит, нужно иметь резервные мощности, резервные склады топлива, резервы на содержание дополнительных объемов традиционной генерации, для того чтобы это все поддерживать. Давайте посмотрим на разность в тарифе. Сегодня в РФ, если не ошибаюсь, – это 13%. Мы готовы с вами платить в 13 раз больше за тепло? Наверное, нет.

Даже с учетом того прогресса, который есть за рубежом в этом направлении. Когда, действительно, в Дании удалось добиться КИУМ 40%. Мы понимаем с вами, что 40% с вероятностью остановки этой генерации сразу и везде при возникновении неблагоприятных погодных условий создает значительные риски (и все равно стоимость будет выше). И дальше возникает вопрос консенсуса между обществом и государством. Насколько больше готово платить население, насколько больше готов платить бизнес, закладывая эти платежи в стоимость своей продукции, для того чтобы мы могли решать такую глобальную проблему как стимулирование перехода на ВИЭ?

При этом мы понимаем с вами, что если мы решаем не проблему борьбы за рынок, не проблему ограничений, а проблему сокращения выбросов парниковых газов, то эту проблему можно решить по-другому. Ключевые выбросы СО2 достаточно просто ликвидируются за счет развития поглотителей. Естественным поглотителем являются леса и даже луга. Да, коэффициент поглощения у лугов ниже, чем у лесов, но, тем не менее, мы понимаем, что в принципе выбросы можно поглотить, используя те возможности, которые РФ имеет с точки зрения лесов и зеленых насаждений. В этой ситуации, говоря о том законе, о котором рассказала Лариса Корепанова, мы всегда исходили и исходим из того, что безусловно, очень важная и правильная задача, которую ставит перед собой Минэкономразвития – это понять, сколько мы выбрасываем. В тот момент, когда мы поймем, сколько мы реально выбрасываем, мы сможем разработать какую-то программу, которая позволит решить эту проблему. Не обязательно за счет введения углеродного налога, потому что этот механизм, с нашей точки зрения, - как раз инструмент конкурентной борьбы. А понимая, что Россия имеет огромные возможности для того, чтобы чистить от СО2, от выбросов основного климатического загрязнителя и свою экономику, и экономику соседних стран. А также использовать механизмы повышения энергоэффективности, чтобы каждый из нас не платил за потери в сетях, не платил за неэффективно работающие с низким КПД электростанции.

Просто пример приведу. Если мы с вами посмотрим на КПД тепловой генерации: 40-45% (ну максимум 50%) – то, что мы сегодня можем обеспечить по существующим видам генерации. Но с того момента, как мы переходим на когенерацию, мы одновременно начинаем производить и тепло, и энергию на базовых станциях – то, что было сделано в СССР до того, как потом мы пошли создавать локальные котельные. Мы объективно сокращаем потребление топлива. Мы фактически сегодня с вами во многих субъектах РФ можем минимум в полтора раза его сократить, если просто вернемся к той системе потребления и сжигания топлива, которая была создана в СССР, когда с крупных станций мы, производя в качестве основного продукта электроэнергию, производили попутно и тепло. И в этой ситуации мы понимаем, что решить проблемы защиты климата от негативных изменений, решить проблемы экономического развития, безусловно, можно, используя частично те механизмы, которые предложены в законе, но безусловно, без углеродного налога.

К сожалению, в нашей стране мы четко понимаем, что введение платы за углерод будет равнозначно механизму углеродного налога. Забрать деньги».

Евгений Шварц, доктор географических наук, заслуженный эколог России

- Начну, наверное, с некоторых комментариев к выступлению Максима. То, что мы называем конкурентным преимуществом, у партнеров называется экологический или даже энергетический демпинг. И поэтому если Россия хочет сохранить себя в качестве важного элемента в глобальных торговых цепочках, то, наверное, нам нужно находить какие-то компромиссные решения и делать так, чтобы репутация экологического демпинга не приводила к ухудшению инвестиционной привлекательности. Это первое.

Второе – любая экологическая проблема кому-то более, кому-то менее выгодна. Но это не говорит о том, что ее не нужно решать. Когда-то я был членом Комитета по экологии природопользования РСПП, и мне на любое мое выступление говорили: «Ну мы не против экологии, но ты понимаешь, что под словом «экология» имеем ввиду непредсказуемость государства и риски, направленные на то, что у нас отнимут собственность». При это вы понимаете, кто сидел за столом. Соответственно, коллеги, давайте как-то откровенно и честно говорить с государством, а не делать из экологов, в том числе из Минэкономики и Минприроды, мальчиков для битья. И когда все комплексы, вся неудовлетворенность в существующем регулировании российского бизнеса выплескивается на людей, которые выполняют (и достаточно хорошо, достаточно грамотно, достаточно профессионально) поручения президента, то, наверное, нужно быть более конструктивными…

Это здорово, что мы наконец хоть где-то, хоть в чем-то будем иметь информацию о том, какие реально выбросы ПГ у нас есть. Пока что основные формы 2ТП никому не открыты. Несмотря на то, что два или три года назад Росприроднадзор официально заявлял, что откроет всю информацию по воздействиям от выбросов, сбросов и загрязнений, что-то пока мы ничего до сих пор не увидели. Без этой информации говорить о том, хорош углеродный налог или плох – бессмысленно. Нужен ли углеродный налог в чистом виде? Когда-нибудь, наверное, нужен. Нужно ли его вводить сейчас? Это вне моей компетенции.

Вот, коллеги из трех уважаемых организаций сделали сводную таблицу «В чем мотивация стран, в которых внедряют ВИЭ». Она достаточно разная. Кому-то хочется забить поле за счет преимуществ своих технологий, кому-то хочется сделать так, чтобы в городе Пекине было можно дышать, а у кого-то есть задача заместить бразильские газ и нефть. Нет единого и универсального подхода. И введение углеродного налога или любого другого инструмента должно соответствовать тем приоритетам, тем задачам, которые страна ставит перед собой. В Китае, если я правильно помню, семь провинций с 2014 года создают углеродные рынки, которые в этом году должны наконец-таки запуститься. Каждая из этих провинций действовала в своих собственных интересах, создавала свою модель.

Поэтому, если возвращаться к углеродному налогу, я не исключаю, что может быть стоит потренироваться на кошечках. Мы в WWF уже предлагали ранее – давайте возьмем регионы, которым углеродное регулирование может быть при определенных условиях выгодно, но с разных позиций – например, Москва, Архангельск, Красноярск, Казань. И попробуем там, и посмотрим, какие будут результаты. В тех случаях, когда углеродный налог – это важный инструмент, который поможет перевести генерацию тепла в ЖКХ с угля на газ, это один вариант. Если слишком большие сопротивления, давайте попробуем в тех субъектах, или точнее в тех крупных городах, где низкая энергоэффективность именно в ЖКХ. Там, где появится инструмент, в том числе у местных властей – повысить энергоэффективность экономики, улучшить ситуацию с воздухом в городах. Если уж Китай сделал семь моделей и с ними работает, значит нужно, чтобы совсем не отстать и не оказаться в ситуации неконкурентоспособности или низкой инвестиционной привлекательности, какие-то модели и эксперименты начать делать сейчас. По крайне мере там, где нет резкого сопротивления, где результаты их внедрения будут заведомо полезны для жизни и здоровья населения.

И еще. Наверное, мне как человеку, который много лет занимался лесами, идея о максимальном использовании поглотительной способности наших лесов очень нравится. Проблема том – как это сделать? Мы хотим сделать такие тоже непрозрачные и не подлежащие независимой верификации методики? Или мы хотим навести порядок в нашем лесном хозяйстве? Я двумя руками за второй вариант, потому что боюсь, что превалирующее сегодня какое-то физиологическое нежелание Рослесхоза открывать кому- либо информацию и делать хоть что-то более умное и продвинутое, чем то, что было предложено немецким специалистом в 1794 году, извините, мы такими темпами вернемся в мезозой. А так в принципе я согласен, что мы можем использовать наши объективные преимущества.

«Если возвращаться к углеродному налогу, я не исключаю, что может быть стоит потренироваться на кошечках – в разных регионах России».

Сергей Рогинко, руководитель Центра экологии и развития Института Европы РАН

- Согласен с Евгением Шварцем, что все в мире всегда начиналось с пилотов. В Китае это были региональные пилоты, в Европе – отраслевые пилоты: та же самая датская система или великобританская система, в которых было несколько отраслей. Даже первые стадии ЕСТВ – это все-таки ограниченный набор отраслей, сейчас она даже авиацию охватывает. Что можно было бы в качестве «кошки» предложить для данного народа. Не секрет, что в одной из версий ФЗ в пояснительной записке было написано, в каких отраслях у нас растут выбросы. Оказывается, самая большая отрасль, в которой все выросло – это ТБО – вот он, идеальный пилот. Так давайте сделаем там пилот, посмотрим, как все это работает и после этого решим, насколько эффективны те методы, которые предлагаются в проекте ФЗ.

Теперь о другом. Мы сейчас находимся в центре современного искусства – это во много отражает характер наших дискуссий. Дискуссия об углеродном налоге, об углеродной цене тоже в чем-то отражает нынешний абсурдный мир, в том числе в части путаницы в понятиях – углеродного налога и углеродной цены. Те из вас, кто достаточно долго интересовался углеродным рынком, наверняка оценили и читали доклад, который называется State of carbon market. С некоторых пор, года три, по-моему, назад (если я ошибаюсь, меня можно поправить) этот доклад называется State of carbon price. То есть вместо рынка нам предлагается оценить ценообразование. Рынок – это все-таки механизм обеспечения общества товарами, а ценообразование является лишь неким механизмом, который это обеспечивает. Соотношение, грубо говоря, как между автомобилем, который вас довезете из точки А в точку Б, и давлением в цилиндрах. Как можно сводить одно к другому – это вопрос, конечно, к экономистам Всемирного банка.

Теперь немножко поговорим о путанице в понятиях. Вот видите, коллега из Минэкономразвития говорит, что мы все, оказывается, уже платим за углерод. А что такое цена: если смотреть от Смита к Кейнсу, и дальше к Фридману – это, безусловно, продукт спроса и предложения. Конечно, Смит больше уповал на невидимую руку рынка, которая сведет рыночную цену к показателю, близкому к издержкам. Кейнс шел дальше и учитывал денежные обращения, а Фридман в количественной теории денег учитывал больший денежный компонент. Но во всех случаях цена – это продукт спроса и предложения: формируется она именно так. Поэтому с точки зрения рыночной экономики от Смита и до Фридмана установление цены, к чему некоторые призывают, является абсурдом. Мы либо устанавливаем цену, и это уже не рыночная экономика, и мы признаем, что это не рыночная экономика или не до конца рыночная экономика. Либо, если у нас рыночная экономика, то эту цену нужно называть налогом и иного определения у этого нет. То, что это налог, конечно, тоже понимается по-разному. От либеральных мечтателей типа Сисмонди, который говорил, что налог – это цена, которую уплачивает человек за наслаждение общим благом. Есть другие позиции в стане анархистов, которые считают, что налоги – это просто государственный рэкет, преступление государства по отношению к гражданам. В любом случае налог – это то, что устанавливается государством и идет на общее благо.

Давайте посмотрим теперь, что у нас с точки зрения либеральной модели: чем является установление цены на углерод. Это, во-первых, опасный прецедент, провоцирующий введение регулируемых цен. Во-вторых, – это признание неэффективности рыночной модели экономики для решения стратегических задач. И тогда об универсальности концепции либеральной рыночной экономики можно забыть. Поэтому что хотелось бы сказать в заключение. Попытки маскировать углеродный налог углеродной ценой – это заведомо неудачный шаг с точки зрения либеральной идеологии. Есть такое понятие цугцванга в шахматах, когда любой следующий ход ведет к ухудшению позиции играющего. Вот это тот самый случай. Поэтому предложения привести как углеродный налог, так и углеродную цену одинаково подрывает позицию либеральной концепции как единственно верного официального средства решения всех экономических проблем. Здесь хотелось бы вспомнить недавнее высказывание президента Путина по поводу устарелости или уже неадекватности либеральной идеи. Конечно, никто не заглядывал нашему президенту в голову. Но если пользоваться такими понятиями, что либеральная демократия – это способ обретения политического контроля над ресурсными территориями планеты, а либеральная рыночная экономика – это способ удержания этого контроля, то если кто-то сказал «А» и отказался от цветных революций, то следующая буква «Б» – это что, отказ от либеральной экономики?

А теперь давайте подумаем, а кому это все надо? Кто является бенефициаром этой схемы? Конечно, можно говорить о том самом Всемирном банке, который это все дело продвигает – ведь генерация финансовых потоков потом через банк будет проходить. Но давайте поговорим о США. Стало настолько модным критиковать Трампа, демонизировать его, говорить о том, что он такой уникальный – отказался от Парижского соглашения. А давайте вспомним Джорджа Буша, который тоже отказался от Киотского протокола. В результате повторяется одна и та же конструкция – сначала демократы формируют глобальную конструкцию, а потом республиканцы от нее отказываются, навешивая нагрузку на другие страны и давая возможность США путешествовать налегке. Точно так же в свое время, если кто помнит, демонизировали Джорджа Буша-младшего – его тоже выставляли фриком, который в слове «фак» делает четыре ошибки. Поэтому это политическая тема является просто способом решения проблем и способом продвижения собственных интересов.

«Дискуссия об углеродном налоге, об углеродной цене тоже в чем-то отражает нынешний абсурдный мир, в том числе в части путаницы в понятиях – углеродного налога и углеродной цены».

Владимир Лукин, эксперт отдела корпоративного управления и устойчивого развития KPMG

- Я могу согласиться, что цена на углерод – это более широкое понятие, чем углеродный налог. К сожалению (может быть, к счастью), в данной дискуссии не прозвучали цифры по международной практике в данной области. Я такой пробел готов восполнить и некоторые цифры озвучить. Что мы понимаем под ценой на углерод? Прежде всего, углеродный налог и поступления от системы торговли комиссиями. Это если правильно назвать, это даже не carbon pricing, это carbon revenue. В соответствии с исследованиями Всемирного банка, carbon revenue используется в 46 странах и 26 провинциях – это данные за 2018 год. Эти территории составляют 60% мирового ВВП. На самом деле, цифры достаточно значительные. Если говорить о росте, о динамике carbon revenue, то здесь мы видим еще более значительную цифру в 45% в год. Это данные Мирового банка – и в целом картина получается такая, что, действительно, углеродный налог и торговля выбросами является достаточно активно развивающиеся практикой.

Но если мы посмотрим детали по бюджету этого самого carbon revenue, то мы увидим гораздо более скромные цифры на текущий момент: на 2018 год общий совокупный углеродный налог (carbon revenue) составил 32 млрд долларов по всему миру. При этом они распределяются примерно поровну: половина идет от углеродного налога, половина – от углеродных рынков. Более того, что самое важное – только 46% поступлений от углеродного налога или торговли выбросами используется для реализации проектов в области низкоуглеродного развития. Это порядка 15 млрд. В таких странах как Франция, Норвегия, Швеция – то есть в странах, которые всегда входят в топ углеродных новостей как наиболее продвинутые, как наиболее политически значимые, определяющие курс в области углеродного регулирования – в этих странах углеродный налог вообще не используется для реализации проектов в области низкоуглеродного развития, а все эти поступления идут в бюджет! В некоторых странах, например, в Финляндии, в Британской Колумбии поступления от углеродного налога и от торговли выбросами используются для компенсации других нужд. То есть мы видим реальную картину, которая показывает, что на самом деле углеродный налог или виды регулирования, связанные с торговлей эмиссиями, является не столько экономическими, сколько политическими инструментами. И в этом плане – очень значимыми. Потому что это создает политику, создает фон, на котором страна может заявить о своих намерениях, о том, что она предпринимает какие-то последовательные шаги в области низкоуглеродного развития. Но, как отметила и Лариса Корепанова, это далеко не единственный инструмент реализации стратегии незкоуглеродного развития. Прежде всего цифры показывают, что экономически он не настолько мощный, чтобы реализовать амбициозные цели Парижского соглашения.

Есть некоторые частные инициативы. Например, углеродное финансирование – это частная инициатива, которая возникла достаточно недавно: всего в 2015 году сформировался основной аппарат. Это программа, которая, если так уж очень грубо, в какой-то степени повторяет механизмы Киотского протокола, только она не государственная, не связанная с международным соглашением. Она позволяет финансировать непосредственно проекты в области низкоуглеродного развития. Так вот бюджет этой программы в 2018 году составил 74 млрд долларов. Уже в несколько раз больше! Среди инициатив отдельных компаний наиболее актуальным экономическим инструментом является введение внутренней углеродной цены, которая позволяет оценивать экономическую результативность непосредственно инвестиционных проектов. Прямой статистики, которая позволила бы оценить этот бюджет, на текущий момент нет, потому что это деятельность каждой компании, она достаточно разнообразна, но тем не менее я попробовал эти цифры свести. Те компании, которые декларируют наличие у себя внутренней углеродной цены как инструмента внутреннего регулирования, я попробовал просто умножить на выбросы парниковых газов, которые эти компании же декларируют в своей отчетности. У меня получилась цифра в 250 млрд долларов.

Если сопоставить все эти цифры, то какой вывод мы можем сделать. То, что экономические механизмы низкоуглеродного развития все равно находятся в рамках и в руках отдельных компаний и является их доброй волей. И реализуются компаниями в соответствии с их внутренними стратегиями, для которых они находят экономические механизмы и достигают в этом результативности. То, что касается государственного регулирования – это не более чем триггер, то есть инструмент политической воли и определяющий возможное направление для развития страны. Честно говоря, в ходе дискуссии об углеродном налоге в России мне бы хотелось, чтобы именно эти понятия так и были зафиксированы. То, что мы сейчас говорим об углеродной цене, об углеродном налоге, мы не говорим сейчас, что это единственный и основной механизм экономического регулирования. Так это работать не будет. Но демонстрирование политической воли – вот с этой точки зрения именно эти инструменты и следует рассматривать.

«На самом деле углеродный налог или виды регулирования, связанные с торговлей эмиссиями, является не столько экономическими, сколько политическими инструментами. И в этом плане – очень значимыми».

Алексей Спирин, директор департамента по управлению экологическими и климатическими рисками En+ Group

- Нужна ли нам действительно та самая цена на углерод (я ее буду так называть) – не углеродный налог, а в принципе какой-то экономический механизм, который вводит некую цену на выбросы парниковых газов, их поглощение и т.д. И относительно того, что планируется в РФ по введению этого инструмента – этот сбор, так называемый. Я бы хотел предостеречь от такой типичной ошибки, которую может быть многие страны делают, когда ставят телегу впереди лошади. Самый простой пример: когда мы хотим построить дом, то надо сначала сделать проект – понять, какой у вас будет дом, из какого материала. И после этого подбирать те инструменты, которые будут нужны, чтобы построить дом. Иногда бывает картина другая. Когда вы хотите построить дом и у вас нет проекта: вы не знаете, что вы хотите построить, но вот вам экскаватор, стройте… Вы говорите: «А зачем мне экскаватор? Может быть он мне совсем не нужен будет, чтобы этот дом построить: я копать ничего не собираюсь – я еще пока не знаю…» «Нет-нет, вот экскаватор вам обязательно нужен. Заплатите за него». Эта ситуация крайне неправильная.

И мы, сравнивая плюсы, ратуем за то, чтобы государство в начале разработало долгосрочную стратегию с четким пониманием, что мы хотим иметь в 2050 году, в 2100 году и т.д. Так делают очень многие страны. Это не обязательно стратегия, в которой будет сказано, что мы хотим снизить выбросы на 50% в стране. Стратегия может касаться чего угодно. Например, каким образом будет развиваться ТЭК, транспорт и т.д. И только после того, как мы будем понимать, что мы хотим построить, мы тогда должны выбирать, какие инструменты нам для этого нужны, необходимы… Нужен нам тогда будет налог, нет… или плата в любой форме – тогда только решать.

Я скажу за компанию «РУСАЛ», которая является частью En+, почему мы активно двигаем свою низкоуглеродную стратегию – это спрос, который рождает предложение. Один из самых эффективных для международных глобальных компаний инструментов является даже не цена на углерод, а формирование спроса на низкоуглеродные товары. Именно этот спрос, я считаю, является ключевым драйвером прогресса в области низкоуглеродной стратегии. Если мы в своей стратегии будем закладывать именно формирование такого спроса на низкоуглеродные товары, энергию и так далее, это подстегнет производителей переходить на низкоуглеродные товары даже без всякой цены на углерод.

Вредна она или полезна? Здесь можно дискутировать бесконечно, но взять наших братьев – Украину, например – там платят такую цену на углерод, она у них есть. Казахстан – тоже. Плохо им там или хорошо от этого? Наверное, они не умирают из-за того, что у них это есть – это не плохо. Вопрос: достигают они этим что-нибудь или нет, кроме наличия некой формальной/неформальной системы – не знаю, вряд ли. То, что сейчас Европа делает – это целенаправленная политика понимания такой цены для того, чтобы достичь тех целей, которые они преследуют. Они эту цену устанавливают ради этого.

Мы сейчас даже не знаем, какая будет эта цена. Если говорить про торговые ограничения, связанные с наличием такой цены в государстве, откуда идет товар. Если такая потребность, действительно, будет формироваться, то безусловно, нам нужен этот механизм. Мы должны понимать, что не просто его сделать – сегодня захотел, завтра он уже работает и все сразу эффективно, сразу все хорошо. Понятно, что желательно этот инструмент иметь в отработанном виде. Поэтому тоже соглашусь с позицией, что инструмент надо попробовать, надо понять, как он работает. Возможно, как на кошечках в каких-то регионах, чтобы иметь его в запасе. Чтобы как только грянет гром – и возникнет необходимость его применить – хоп, он у нас уже есть, отработан. Но совсем не обязательно его сейчас в первую очередь продвигать.

Если вам понравилась статья, поддержите проект